Цветы

ЦветыЕсть глаза у цветов.

С целым миром спорить я готов, Я готов поклясться головою В том, что есть глаза у всех цветов, И они глядят на нас с тобою. Помню как-то я в былые дни Рвал цветы для милой на поляне, И глядели на меня они, Как бы говоря: Она обманет.

Я напрасно ждал, и звал я зря, Бросил я цветы, они лежали, Как бы глядя вдаль и говоря: Не виновны мы в твоей печали . В час раздумий наших и тревог, В горький час беды и неудачи Видел я, цветы, как люди плачут, И росу роняют на песок.

Мы уходим, и в прощальный час Провожая из родного края, Разные цветы глядят на нас, Нам вослед головками кивая. Осенью, когда сады грустны, Листья на ветвях желты и гладки, Вспоминая дни своей весны, Глядя вдаль цветы грустят на грядке.

Кто не верит, всех зову я в сад, Видите, моргая еле-еле, На людей доверчиво глядят Все цветы, как дети в колыбели. В душу нам глядят цветы земли, Добрым взглядом всех кто с нами рядом. Или же потусторонним взглядом Всех друзей, что навсегда ушли.

ЛАНДЫШ Чернеет лес, теплом разбуженный, Весенней сыростью объят. А уж на ниточках жемчужины От ветра каждого дрожат.

Бутонов круглые бубенчики Еще закрыты и плотны, Но солнце раскрывает венчики У колокольчиков весны.

Природой бережно спеленатый, Завернутый в широкий лист, Растет цветок в глуши нетронутой, Прохладен, хрупок и душист.

Томится лес весною раннею, И всю счастливую тоску, И все свое благоухание Он отдал горькому цветку.

Малиновый огонь чертополоха Медовая пушистенькая кисть. Когда от боли мне не сделать вздоха Молю я детство милое: приснись! Приснись мне поле рыжее от зноя, И воздуха дрожанье надо мной. Пусть снова крылья за моей спиною Вновь понесут над детскою страной. Над хаткою, сараем-развалюхой, Над серенькими домиками пчел. Где шмель гудит торжественно и глухо Чертополох мой царственный расцвел. Как будто он один на этом поле И для меня зажег свою свечу. Так пахнет медом! Нет терпенья боле К нему, к нему душистому лечу.

Сирени горький поцелуй.

Сирени горький поцелуй. Тревоги прочь! Мой взор туманен Весь вечер мой – безумный обалдуй! Сирень, спасибо! Я сдала экзамен. Спасибо голове? Какой пустяк! Я с ней разумной без причины плачу. Уродинки зажатые в кулак, Сиреневые звездочки удачи.

Мать-мачеха еще не отцвела На косогоре в почве каменистой. Фонарик золотой меж круглых листьев В последний раз перед жарой зажгла.

Мне сказка вспомнилась: из слабых рук Ведро в колодец загремев упало. И сердцу безнадежно больно стало В предчувствии неотвратимых мук.

Все знали мачеху, которая жила В деревне с дедом, дочь свою любила, А дедову и била, и кляла, И в январе подснежников просила.

Я искоса следила за тобой, К щеке прижав то нежность, то прохладу. В колодец прыгать за ведром не надо, Но что же сердца страшен перебой.

В полях алеющих от маков Ты вся горишь, ты вся — огонь. Узор из непонятных знаков Отметил платье и ладонь.

То сок из маковой тростинки, Пылающего мака кровь. Ее он льет на поединке С тобой одной, моя любовь.

Ты удержать уже не в силах В руках пылающий костер. Курганы — древние могилы Чтут севастопольский простор.

А в комнате, поникнув тряпкой, Как перед плачем сморщив лик, Большой растрепанной охапкой Букет твой маковый поник.

Принесли букет чертополоха И на стол поставили, и вот Предо мной пожар, и суматоха, И огней багровый хоровод. Эти звезды с острыми концами, Эти брызги северной зари И гремят и стонут бубенцами, Фонарями вспыхнув изнутри. Это тоже образ мирозданья, Организм, сплетенный из лучей, Битвы неоконченной пыланье, Полыханье поднятых мечей, Это башня ярости и славы, Где к копью приставлено копье, Где пучки цветов, кровавоглавы, Прямо в сердце врезаны мое. Снилась мне высокая темница И решетка, черная, как ночь, За решеткой — сказочная птица, Та, которой некому помочь. Но и я живу, как видно, плохо, Ибо я помочь не в силах ей. И встает стена чертополоха Между мной и радостью моей. И простерся шип клинообразный В грудь мою, и уж в последний раз Светит мне печальный и прекрасный Взор ее неугасимых глаз.

Вчера — уж солнце рдело низко — Средь георгин я шел твоих, И как живая одалиска Стояла каждая из них.

Как много пылких или томных, С наклоном бархатных ресниц, Веселых, грустных и нескромных Отвсюду улыбалось лиц.

Казалось, нет конца их грезам На мягком лоне тишины,- А нынче утренним морозом Они стоят опалены.

Но прежним тайным обаяньем От них повеяло опять, И над безмолвным увяданьем Мне как-то совестно роптать.

Стихи растут, как звезды и как розы.

Стихи растут, как звезды и как розы, Как красота — ненужная в семье. А на венцы и на апофеозы — Один ответ: «Откуда мне сие?» Мы спим — и вот, сквозь каменные плиты, Небесный гость в четыре лепестка. О мир, пойми! Певцом — во сне — открыты Закон звезды и формула цветка.

Перед воротами Эдема Две розы пышно расцвели, Но роза — страстности эмблема, А страстность — детище земли.

Одна так нежно розовеет, Как дева, милым смущена, Другая, пурпурная, рдеет, Огнем любви обожжена.

А обе на Пороге Знанья. Ужель Всевышний так судил И тайну страстного сгоранья К небесным тайнам приобщил.

И анютиных глазок стая.

И анютиных глазок стая Бархатистый хранит силуэт — Это бабочки, улетая, Им оставили свой портрет. Ты — другое. Ты б постыдился Быть, где слезы живут и страх, И случайно сам отразился В двух зеленых пустых зеркалах.

Вадим Странник ХРИЗАНТЕМЫ ОКТЯБРЯ.

Уже прохладное дыханье Колышет кроны тополей, Принёс октябрь увяданье Для скверов, парков и аллей.

Но в октябре свои поэмы Читает нам осенний сад, И ветку белой хризантемы Зовёт на танго листопад.

Прошедших дней воспоминанья Дымят над углями мостов, Вам, о моих в любви признаньях, Расскажет музыка цветов.

Юлия Демянская Белые хризантемы.

Они игольчаты и твёрды, Горчит их запах лепестков. Венец соцветья поднят гордо, Невинность вынув из оков.

Они – знамение зимы, Снежинок первых торжество. Борьбой страстей утомлены, Влекут собой в неистовство.

Победа им принадлежит В том споре с жизнью: что важнее? Любимый их тебе дарит, Иль нелюбимый, став нежнее.

Зимней ночи путь так долог, Зимней ночью мне не спится: Из углов и с книжных полок Сквозь ее тяжелый полог Сумрак розовый струится.

Серебристые фиалы Опрокинув в воздух сонный, Льют лилеи небывалый Мне напиток благовонный.

И из кубка их живого В поэтической оправе Рад я сладостной отраве Напряженья мозгового.

В белой чаше тают звенья Из цепей воспоминанья, И от яду на мгновенье Знаньем кажется незнанье.

Облака плывут так низко, Но в тумане всё нежней Пламя пурпурного диска Без лучей и без теней.

Тихо траурные кони Подвигают яркий гнет, Что-то чуткое в короне То померкнет, то блеснет.

Это было поздним летом Меж ракит и на песке, Перед бледно-желтым цветом В увядающем венке.

И казалось мне, что нежной Хризантема головой Припадает безнадежно К яркой крышке гробовой.

И что два ее свитые Лепестка на сходнях дрог — Это кольца золотые Ею сброшенных серег.

Веселый день горит. Среди сомлевших трав Все маки пятнами — как жадное бессилье, Как губы, полные соблазна и отрав, Как алых бабочек развернутые крылья.

Веселый день горит. Но сад и пуст и глух. Давно покончил он с соблазнами и пиром,- И маки сохлые, как головы старух, Осенены с небес сияющим потиром.

Иоганн Вольфганг Гёте.

Фиалка на лугу одна Росла, невзрачна и скромна, То был цветочек кроткий. Пастушка по тропинке шла, Стройна, легка, лицом бела, Шажком, лужком С веселой песней шла.

Ах!- вздумал цветик наш мечтать,- Когда бы мне всех краше стать Хотя б на срок короткий! Тогда она меня сорвет И к сердцу невзначай прижмет! На миг, на миг, Хоть на единый миг.

Но девушка цветка — увы!- Не углядела средь травы, Поник наш цветик кроткий. Но, увядая, все твердил: Как счастлив я, что смерть испил У ног, у ног, У милых ног ее.

Мальчик розу увидал, Розу в чистом поле, К ней он близко подбежал, Аромат ее впивал, Любовался вволю. Роза, роза, алый цвет, Роза в чистом поле.

Роза, я сломлю тебя, Роза в чистом поле! Мальчик, уколю тебя, Чтобы помнил ты меня! Не стерплю я боли . Роза, роза, алый цвет, Роза в чистом поле.

Он сорвал, забывши страх, Розу в чистом поле. Кровь алела на шипах. Но она — увы и ах!- Не спаслась от боли. Роза, роза, алый цвет, Роза в чистом поле.

В глухую степь земной дороги, Эмблемой райской красоты, Три розы бросили нам боги, Эдема лучшие цветы. Одна под небом Кашемира Цветет близ светлого ручья; Она любовница зефира И вдохновенье соловья. Ни день, ни ночь она не вянет, И если кто ее сорвет, Лишь только утра луч проглянет, Свежее роза расцветет.

Еще прелестнее другая: Она, румяною зарей На раннем небе расцветая, Пленяет яркой красотой. Свежей от этой розы веет И веселей ее встречать: На миг один она алеет, Но с каждым днем цветет опять.

Еще свежей от третьей веет, Хотя она не в небесах; Ее для жарких уст лелеет Любовь на девственных щеках. Но эта роза скоро вянет: Она пуглива и нежна, И тщетно утра луч проглянет — Не расцветет опять она.

Костер мой догорал на берегу пустыни. Шуршали шелесты струистого стекла. И горькая душа тоскующей полыни В истомной мгле качалась и текла.

В гранитах скал — надломленные крылья. Под бременем холмов — изогнутый хребет. Земли отверженной — застывшие усилья. Уста Праматери, которым слова нет.

Дитя ночей призывных и пытливых, Я сам — твои глаза, раскрытые в ночи К сиянью древних звезд, таких же сиротливых, Простерших в темноту зовущие лучи.

Я сам — уста твои, безгласные как камень! Я тоже изнемог в оковах немоты. Я свет потухших солнц, я слов застывший пламень, Незрячий и немой, бескрылый, как и ты.

О, мать-невольница! На грудь твоей пустыни Склоняюсь я в полночной тишине. И горький дым костра, и горький дух полыни, И горечь волн — останутся во мне.

Только дунь, и его не стало. Но зачем на него мне дуть? Это может смертельно ранить Самого меня прямо в грудь.

Потому, как резвящийся мальчик, Незнакомый еще с бедой, Я тихонько сорвал одуванчик И поставил в стакан с водой.

Он казался мне прямо чудом Среди многих земных чудес, Что лежат неразобранной грудой От травинок до самых небес.

Окруженный воздушною пеной, Защищенный от ветерка, Он казался послом Вселенной, Перекинутым через века.

Так случайно иль не случайно С детских лет мне знакомый цветок Искрой самой глубокой тайны Осветить мое сердце смог.

Я рожден для того, чтобы старый поэт Обо мне говорил золотыми стихами, Чтобы Дафнис и Хлоя в четырнадцать лет Надо мною впервые смешали дыханье, Чтоб невеста, лицо погружая в меня, Скрыла нежный румянец в минуту помолвки. Я рожден, чтоб в сиянии майского дня Трепетать в золотистых кудрях комсомолки. Одинаково вхож во дворец и в избу, Я зарей позолочен и выкупан в росах. Если смерть проезжает в стандартном гробу, Торопливая, на неуклюжих колесах, То друзья и на гроб возлагают венок,— Чтоб и в тленье мои лепестки трепетали. Тот, кто умер, в могиле не так одинок И несчастен, покуда там пахнет цветами. Украшая постельку, где плачет дитя, И могильной ограды высокие жерди, Я рожден утешать вас, равно золотя И восторги любви, и терзания смерти.

Над пустыней, в полдень знойный, Горделиво и спокойно Тучка легкая плывет. А в пустыне, жаждой мучим И лучом палимый жгучим, К ней цветок моленье шлет: «Посмотри, в степи унылой Я цвету больной и хилый, И без сил, и без красы. Мне цвести так безотрадно: Нет ни тени здесь прохладной, Ни свежительной росы, Я горю, томлюсь от зною, И поблекшей головою Я к земле сухой приник. Каждый день с надеждой тайной Я всё ждал, что хоть случайно Залетишь ты к нам на миг; Вот пришла ты. и взываю Я с мольбой к тебе, и знаю, Что к мольбе склонишься ты: Что прольется дождь обильный, И, покров стряхнувши пыльный, Оживут мои листы, И под влагой неба чистой, И роскошный и душистый, Заблистает мой наряд; И потом, в степи суровой, Долго, долго к жизни новой Буду помнить я возврат. » Но, горда, неумолима, Пронеслася тучка мимо Над поникнувшим цветком. Далеко, над сжатой нивой, Бесполезно, прихотливо Пролилась она дождем; А в пустыне, жаждой мучим И лучом палимый жгучим, Увядал цветок больной. И всё ждал он, увядая,— Тучка вот придет другая. Но уж не было другой.

Пионов лохматая радость.

Пионов лохматая радость – Бетховенских линий кармин! Не розовая услада – Избыточность жизненных зим.

На ясность весеннего звука И солнцеподобье цветка! Как стеблю привычна разлука С подросшим огнём лепестка.

На розовый запах махровый Не гож парикмахерский лак: У готики новой основы С белилами смешан краплак.

Над щедро прописанной гривой, Чей адрес не важен уже, День львиною дан перспективой Во времени всём витраже.

А перистой зелени холод, А стебля белёсая стать… Фон в солнечной ступке размолот, Чтоб жизни не дать перестать.

Короной, нечёсаной сроду, Бетховенским черновиком, Пионов испитую воду дерзну – Переводу стихом.

Ромашка с желтым сердцем, душистый барбарис, и белоснежный ландыш, и взбалмошный анис.

танцуют торопливо под солнцем и луной, качая стебель гибкий, качая головой.

Их ветер рвет и треплет, их раскрывает зной, река им рукоплещет певучею струей.

Когда расти повсюду велела им земля, да, да! — сказал ей каждый, отдай ты нам поля.

И подорожник к мяте прижался головой, и обвенчался лютик с куриной слепотой.

С безумцами давайте сплетем мечты свои! Ведь пять недель, не больше, у них огонь в крови, и гибнут не от смерти.

Жасмин цветет. Сладчайший аромат В себе сокрыл глубины синевы, Как темнота и ночь в себе хранят Неясный свет таинственной звезды.

Белеют в зелени жемчужные цветы, И россыпь на земле нежнейших лепестков Зовет из прошлого забытые мечты, Освобождая время от оков.

Живые призраки из памяти моей Встают перед глазами не спеша, Соприкоснувшись с тенью прошлых дней, Горюет и смеется вновь душа.

Жасмин цветет, роняя лепестки… И сладкий снег осыпанных цветов Вновь возвращает счастье и мечты, И образы моих забытых снов.

Жасмин роняет лепестки.

Жасмин роняет лепестки В тисках хрустальной узкой вазы: Кончается цветенья фазa Стихами белыми тоски.

Но каждый год жасмин парит Живым распахнутым соцветьем В минувшем и грядущем лете Неотменимый свет струит.

И в каждой клеточке древесной Мерцает радости завет, И за пугающей завесой Нет ада, да и смерти – нет.

Василёк осенний лепестками неба, украшая поле, на ветру стоит. Скошенная нива, убранного хлеба, У его подножья золотом блестит.

Василёк осенний провожает осень, Радуясь последним солнечным лучам. Большего от жизни он уже не просит И цветы подарит выпавшим снегам.

Ласково усыпят белые снежинки Василёк осенний — спи и вспоминай. Ты ушёл на небо не сухой былинкой, — Лепестки украсят твой зелёный Рай.

Побледневшие, нежно-стыдливые, Распустились в болотной глуши Белых лилий цветы молчаливые, И вкруг них шелестят камыши.

Белых лилий цветы серебристые Вырастают с глубокого дна, Где не светят лучи золотистые, Где вода холодна и темна.

И не манят их страсти преступные, Их волненья к себе не зовут; Для нескромных очей недоступные, Для себя они только живут.

Проникаясь решимостью твердою Жить мечтой и достичь высоты, Распускаются с пышностью гордою Белых лилий немые цветы.

Расцветут, и поблекнут бесстрастные, Далеко от владений людских, И распустятся снова, прекрасные,- И никто не узнает о них.

Графине Е. Н. Толстой.

Жемчужина морей, Цветущий Остров дремлет, И в пышности своей Волнам влюбленным внемлет.

Над ним — простор Небес, Кругом — пустыня Моря, На нем зеленый лес Шумит, прибою вторя.

Здесь нет людских следов, Здесь легкий ветер веет, Он чашечки цветов Дыханием лелеет.

Безмолвные цветы — Властители пространства, И жаждой красоты Живет цветов убранство.

И вот за гранью гор Встает дворец Востока,- Украшен трав ковер Цветами златоока.

И снова в свой черед Вздохнет Закат усталый, И берег вновь цветет, Лазурный, желтый, алый.

Проходит жизнь как сон, Рассвет, как прежде, пышен, Полет седых времен Над Островом не слышен.

Лучи с Небес глядят, И кроток свет Заката, Цветы лучам кадят Струями аромата.

Кадильница морей, Цветами Остров дышит, А ветер сеть ветвей Колышет и колышет.

На дне морском подводные растенья Распространяют бледные листы, И тянутся, растут как привиденья, В безмолвии угрюмой темноты.

Их тяготит покой уединенья, Их манит мир безвестной высоты, Им хочется любви, лучей, волненья, Им снятся ароматные цветы.

Но нет пути в страну борьбы и света, Молчит кругом холодная вода. Акулы проплывают иногда.

Ни проблеска, ни звука, ни привета, И сверху посылает зыбь морей Лишь трупы и обломки кораблей.

Вянут лилии, бледны и немы. Мне не страшен их мертвый покой, В эту ночь для меня хризантемы Распустили цветок золотой.

Бледных лилий печальный и чистый Не томит мою душу упрек. Я твой венчик люблю, мой пушистый, Златоцветный, заветный цветок.

Дай вдохнуть аромат твой глубоко, Затумань сладострастной мечтой! Радость знойная! Солнце востока! Хризантемы цветок золотой.

Я — белая сирень. Медлительно томят Цветы мои, цветы серебряно-нагие. Осыпятся одни — распустятся другие, И землю опьянит их новый аромат.

Я — тысячи цветов в бесслитном сочетанье, И каждый лепесток — звено одних оков. Мой белый цвет — слиянье всех цветов, И яды всех отрав — мое благоуханье.

Меж небом и землей, сквозная светотень, Как пламень белый, я безогненно сгораю. Я солнцем рождена и в солнце умираю. Я жизни жизнь! Я — белая сирень.

На изгибе белого пиона, Как на шее девушки платок. Ароматом нежного бутона Убегают годы на восток.

Тонкой змейкой старая дорога Ускользает в призрачный закат. На душе безумная тревога, Лишь в сережках светится агат.

Темно – серым облаком печали Растворится в памяти тоска. Птицы безымянные кричали, Пролетая близко от виска.

На плечах платок лежит устало, И агат не светится в ночи. Сердце мое биться перестало От сгоревшей в золоте свечи.

Седой левкой согреет душу. Прощальный звон колоколов. И я,надменная, чуть трушу От нежных позабытых слов.

И воздух влажный и прозрачный Туманом стелит у ручья. Рассвет изысканный и мрачный Мне шепчет: Ты уже ничья.

Но осень, жадная до ласки, Напившись досыта тоски, Любовь встречает без опаски, Посеребрив в ручье виски.

Кувшинка белоснежной наготой.

Кувшинка белоснежной наготой Ложилась на поверхность водной глади. Великолепна спереди и сзади. Нательный крестик ярко-золотой.

Два лебедя под крыльями любви От нежности протяжно застонали. Любовь и верность парой уплывали В немую даль, где тонут корабли.

Полевые цветы на зеленом лугу. Безучастно на них я глядеть не могу. Умилителен вид этой нежной красы В блеске знойного дня иль сквозь слезы росы; Без причуд, без нужды, чтоб чья-либо рука Охраняла ее, как красу цветника; Этой щедрой красы, что, не зная оград, Всех приветом дарит, всем струит аромат; Этой скромной красы, без ревнивых забот: Полюбуется ль кто или мимо пройдет. Ей любуюся я и, мой друг, узнаю Душу щедрую в ней и простую твою. Видеть я не могу полевые цветы, Чтоб не вспомнить тебя, не сказать: это ты! Тебя нет на земле; миновали те дни, Когда, жизни полна, ты цвела, как они. Я увижу опять с ними сходство твое, Когда срежет в лугу их косы лезвие.

О первый ландыш! Из-под снега Ты просишь солнечных лучей; Какая девственная нега В душистой чистоте твоей.

Как первый луч весенний ярок! Какие в нем нисходят сны! Как ты пленителен, подарок Воспламеняющей весны.

Так дева в первый раз вздыхает О чем — неясно ей самой,- И робкий вздох благоухает Избытком жизни молодой.

ПОЭМА О НЕЗАБУДКАХ.

Поет Июнь, и песни этой зной Палит мне грудь, и грезы, и рассудок. Я изнемог и жажду незабудок, Детей канав, что грезят под луной Иным цветком, иною стороной. Я их хочу: сирени запах жуток. Он грудь пьянит несбыточной весной; Я их хочу: их взор лазурный чуток, И аромат целебен, как простор. Как я люблю участливый их взор! Стыдливые, как томны ваши чары. Нарвите мне смеющийся букет, В нем будет то, чего в сирени нет, А ты, сирень, увянь в тоске нектара.

Тепло весны не за горами, Растает снег и из-под льдин В миг унесет зиму водами Былого времени седин.

Как капли солнца на ресницах — И горек запахом цветок, — Мимозы нежной и стыдливой Букетик появится в срок.

Дарю Тебе с любовью пылкой Милльоны солнечных лучей, Смешай шампанского с искринкой, — Мимозы аромат — испей.

Со всеми ждала, Сторожила тепло, Потом зацвела, Когда все зацвело.

Белели купины, Как взлет лебединый: Терновники, Яблони, Вишни, Рябины. Раскрыла бутон, Красоты не тая, И белая-белая Роза моя.

Пчелы отпели. Шмели отгудели, С веселых деревьев Цветы облетели. Уже и плодам Наступил свой черед, А белая роза Цветет и цветет.

Росла, Наливаясь, Зеленая завязь, Округлились вишни, На зорях румянясь, А роза моя В первозданной чести Еще продолжала Цвести и цвести.

Над нею, Некрасной, И время не властно, Цвела она пышно, Цвела она праздно, Цвела все отчаянней День ото дня, Любимая Белая роза моя.

К плодам, Будь лишь влага, У яблони тяга. Старался, работал Мой сад, работяга, Скрипел и вздыхал От тяжелых плодов И ей не прощал Ее белых цветов.

Бутоны, Бутоны Стриги, как купоны. Она презирала Природы законы. Она оставалась Такой, как была, Она красовалась, Пышна и бела.

И сад мой С досадой Желтел от надсады. Смеялась она Над усталостью сада. И я разлюбил, И уже не люблю Беспечную Белую розу мою.