Обратная сторона луны

Обратная сторона луныОбратная сторона луны.

Во всем была виновата перестройка. Отлаженный, как механизм, ритм жизни нарушился. Мария Минаевна Цепляева первая почувствовала нарастающее внутри сопротивление, словно организм объявил забастовку и не думает ее прекращать. Ее охватила апатия, даже домашнюю лапшу перестала готовить — кормила мужа рожками с тушенкой. Муж мрачно смотрел.

новости «Первого канала» и машинально поглощал пищу. Но разум не дал ей уйти на дно, вывел из депрессии и адаптировал к новой жизни. Муж, всегда так веривший в разум, теперь спасовал, клеймил ее в предательстве идеалов, обвинял в продажности властям, потом тоже адаптировался — нашел Вику.

Долгими ночами Цепляева лежала на кровати, смотрела на майский звездный небосвод и гадала, вернется Цепляев или нет. За окном заливался соловей, но она его не слышала. Лик луны высоко в небе походил на утопленника: бескровный, с маленькими бугорками глаз в провалах глубоких синих глазниц, отстиранная течением до ледяной белизны кожа и распахнутый рот, как ворота в преисподнюю. Так выглядел и отец, когда его выловили в реке, принесли и положили на стол в избе. Отец был председателем колхоза и утопился то ли от грозившего судебного разбирательства, то ли от запоя, случившегося после очередной ссоры с матерью. Остались в памяти слова, что он, страшно крича, бросал ей в лицо: «Все кругом воруют, а я не хочу. Подставили меня, ясно?» Вслед за отцом через год умерла и мать.

При полной луне лицо отца являлось ей в детдомовской спальне. Пилюли, прописанные доктором, затыкали наглухо все лазейки, куда мог просочиться страх. Но, даже приняв лекарство, она просыпалась с неясной тревогой и долго приходила в себя. Вообразила, что отца забрали на луну инопланетяне и он сигнализирует ей из заточения, советует, как поступить в том или ином случае. Детдомовский врач попытался сдать ее в психбольницу. Не удалось — разыграла паиньку перед комиссией, как под­учил отец, и ее оставили в покое. Позднее она часто прибегала к его помощи: для мысли не существует расстояния, и сила ее, бесспорно, сотворила человека, отделив в процессе эволюции от обезьяны.

Закончив школу и поступив в саратовский университет, она уверовала в марксистскую философию — единственно верную и способную изменить мир так, как она изменила ее судьбу, дав шанс сироте получить образование. Она выбрала научный атеизм. Вооружившись знанием, Мария Минаевна почувствовала себя уверенно, специально распахивала ночью окно, пыталась разглядеть в серебряном круге пугавшее ее лицо, но не находила его, словно оно спряталось на обратной стороне луны. Товарищ Ачомбе, студент из Сьерра-Леоне, рассказал ей: в его племени верят, что умершие отец и дед пребывают рядом, просто становятся невидимыми. С ними советуются, задабривают, приносят еду к алтарю. Но постепенно, с рождением детей и внуков, голос деда угасает, затем то же происходит и с голосом отца. Она обвинила чернокожего коммуниста в мистицизме, а он возразил ей, что разум вскоре объяснит это явление и заставит его работать на благо человечества. Не желая разжигать межэтнический конфликт, она свернула дискуссию.

На последнем курсе Мария Минаевна познакомилась с Цепляевым. Они поженились. После аспирантуры их направили на работу в балахонские вузы — ее на истфак, Цепляева в политех, где он вскоре возглавил кафедру научного коммунизма.

Жизнь неудержимо понеслась по рельсам прогресса. Она рассказывала студентам про умирающего и воскресающего Озириса, индульгенции и костры инквизиции. При слове «промискуитет» студенты всегда глупо хихикали, а на зачетах путали работы классиков, что ее огорчало и доводило порой до истерики. Когда рельсы кончились, начались ухабы: появилась Вика.

Проявив завидное усердие, Мария Минаевна переквалифицировалась в преподавателя новой науки культурологии, курс которой ввели во всех вузах. Культурология, правда, уже не вызывала такого экстаза, как некогда атеизм. Муж начал преподавать историю отечества, но делал это поневоле, тянул до пенсии и часто оставался у Вики на ночь. Тогда-то она поняла, что любит его, ждала, что он нагуляется и вернется домой.

Переживания изменили ее. Мария Минаевна начала сохнуть и порой не узнавала себя в зеркале. Она стала замечать: студенты спят на ее новых лекциях. Они, правда, спали и на старых, но теперь это ее почему-то раздражало. Она срывалась и кричала на них, студенты ее не любили. В довершение всего, как тогда в детдоме, пропал сон. Она подолгу лежала, вперив очи в темноту за стеклом, и та голосом отца нашептывала ей что-то нехорошее, но что именно, было не разобрать.

И вот, в очередное полнолуние она наконец уловила сигнал. Он пришел из самых холодных и враждебных глубин Галактики и прозвучал в мозгу, как приказ. Инопланетный разум, взявший в плен отца, вознамерился присвоить цикл лекций по культурологии, что дался ей с таким трудом.

Мария Минаевна не испугалась. Подумала и нашла выход. Пошла на кухню, достала из нижнего ящика тяжелую чугунную утятницу и надела ее на голову. Сигнал исчез. Стоило только снять с головы самодельный шлем-отражатель, как сигнал возникал снова. Враги следили за ней. Но Цепляева была стойкой женщиной. Понимая, что на улицу с таким приспособлением не выйдешь, она придумала способ защиты и вне дома — положила под берет четыре слоя тонкой алюминиевой фольги. Сигнал пробивался редко и стал глухим и слабым. Теперь можно было и потерпеть.

Когда она поделилась своим открытием с Цепляевым, тот ее не услышал: он пришел за вещами и очень спешил. Собрал чемодан и переехал жить к своей девке.

Что было делать? Топиться? Самоубийство отца как бы оберегало ее, она понимала, каково это — преступить черту.

Очень скоро Вике понадобился их цветной телевизор. Цепляева отдала его по первому требованию мужа. Затем последовала просьба отдать трюмо и буфет. Они тоже перекочевали на улицу Лежнева, где новая пара свила гнездо.

Прочитав как-то статью о флоротерапии, где говорилось, что цветы восстанавливают энергетическое равновесие в человеке, Мария Минаевна принялась разводить орхидеи. Она с ними разговаривала, а цветы пели ей в ответ — она различала их мелодичные голоса. Особенно музыкальным был большой зеленый ствол, на котором распускалось три-пять, а то и семь благоухающих цветков. Орхидея даже получила на выставке медаль, и об этом написали в городской газете.

И вот муж, давно не объявлявшийся дома, вдруг появился на пороге.

— Отдай орхидею, — сказал он, пытаясь за грубостью скрыть робость. — Вика не может без нее заснуть.

Она отдала редкую певунью и занялась другими цветами. Ночью ее питомцы прогоняли мертвенный лунный свет и создавали защитное поле, не пропускающее в дом яростные сигналы атакующих пришельцев.

Так она и жила — выходила на улицу, только чтоб прочитать лекцию в институте или сходить в магазин. И как-то нос к носу столкнулась с Цепляевым. Он бродил вокруг дома, но зайти в квартиру к жене боялся. Цепляев подряхлел, на него было жалко смотреть. Муж признался, что Вика его бросила.

Цепляева повела его домой. Отмыла в душе, укутала в любимый им когда-то махровый халат. Затем усадила в кресло, накормила толстой отбивной и домашней лапшой, сделанной давно и положенной до случая в морозилку. Лицо мужа засияло, морщины разгладились. Он обнял ее и шепнул на ухо.

— Прости, если можешь. Нельзя полагаться только на разум, в сердце моем была одна ты, я это понял.

— Не ханжи, не в разуме дело, так.

Во всем была виновата перестройка. Мария Минаевна Цепляева первая почувствовала нарастающее внутри сопротивление, словно организм объявил забастовку и не думает ее прекращать.

Муж согласно кивнул, сдерживаясь, чтоб не заплакать.

Потом долго разговаривали. Слова рождались давно забытые, прекрасные, как цветы, окружавшие их. Цветы пели, что все не напрасно, все не зря, и Цепляев, гад, клялся, что слышит их пение.

Мария Минаевна распахнула окно. Природа затихла. На небе висела одинокая луна-перевертыш, но капли росы приютили тысячи маленьких лун. Далекий хитрый глаз на ее роже подмигнул Цепляевой, в траве и на деревьях тотчас вспыхнули россыпи драгоценных камней. Звучавший в ночи инопланетный сигнал исчез. Голос отца сперва долетал еле-еле, а потом и вовсе угас. Она убрала утятницу в шкаф, но неглубоко. Береженого Бог бережет.

Фото: Алексей Майшев для «РР»; иллюстрация: Тимофей Яржомбек.